DreamOfSpring
0-1-0-0
Название: Серебряный дракон
Автор: DreamOfSpring
Бета:-
Фендом: DMC
Пейринг: Вергилий|неДанте
Жанр: сюр, дарк
Рейтинг: G
Размер: драббл
Статус: закончен
Размещение: запрещено
Аффтарское нытье: Оно...странное и тяжелое. Очень. И что-то боюсь выложить это дальше дневника ТТ

И ветер, как всегда, гонит тяжелый и жирный пепел, клубы дыма сворачиваются на небосводе в черный змеиный клубок. Только изредка мелькает светлая чешуя, да раздвоенный рыбий хвост веет дым.
Демоны неосязаемыми тенями скользят по асфальту, не тревожа черную листву. Опустелы эти тени, ни капли тепла в них, один лишь холод. Преломленный свет пламени не развеивает прах усохших тел, только разлетаются полы сотлевших саванов, до легчайшего праха сгорая.
И сами демоны рассыпаются в такую же серую пыль, разлетаясь по ветру. Потеки черной крови истлевают с лезвия меча.
-Данте.
Данте злобно косится, оскалив зубы. Клыки остры, а радужка заполнена кровью – когда-то благородной, демонической. Огненные блики дрожат на мече.
-Чего тебе? – шепчет сипло. Ему уже перерезали горло, зашивали обратно грубыми нитками. Наизнанку вывернуты жилы, пульсируя бешено и зло. Он так знакомо-незнакомо трет скулу, шипит, когда едва затянувшиеся раны раскрываются. И ногти не закруглены, как прежде, обломаны и хищно заточены по краям – легко ими рассечь демона надвое.
-Я за тобой.
Смеется Данте – сумасшедшее и совсем по-чужому. Ядом, отравой пропитан этот смех. Плещется в венах дурная кровь, сужая зрачки.
Пустая кровавая глазница мертво смотрит со свинцовых облаков. Прахом присыпаны серебряные кольца свернутого в пружину дракона.
-А не шел бы ты, Вердж, а? – и снова засмеялся, безумно и далеко. Разошлись края воспаленной ссадины, истекая мутной сукровицей. А Данте даже и не заметил, только как-то небрежно закусил сигарету. Совсем как обычный мальчишка из средней школы, тайком учащийся курить.
В темных волосах путается огненный свет. Только одна, недокрашенная прядь млечно белеет в подступающих сумерках. Так хочется выдрать всю черноту, всю, до последнего темной нити. Она как липкая, гадкая грязь. Варенье, вспоминает Вергилий, варенье. Сладкое, невозможно сладкое, приторное – оно затягивает внутрь себя мух, склеивает им сетчатые крылышки. Убивает, подменяет муху засахаренным трупиком. Иссохшие тени окружают, накрывают с головой. Трудно дышать. Данте скалится – ему не страшна глухая асфиксия. От жара кривится жестяная кора крыш.
Данте говорит что-то про демоническую кровь, про ненависть, про демонов, про самого Вергилия, до смешного уверенный, что брат все поймет и оставит его. «Свободой» называет он свое нищее скитание.
Когда-то, давно уже, услышал Вергилий такую фразу – «человек судьбы». Сказали ее про Еву, не ласки ждавшей, а предательства. Прозрачное ожидание ранило ее сильнее, чем горькая, полынная нежность. И совсем не странно было Вергилию, что улыбка ее полна светлой горечи и тоски. Немые слова застывали на губах, легким дымными рунами выстывали в ледяном воздухе.
«Человек судьбы», произнес Спарда, закрывая дверь. Ни шага, ни шороха не осталось памяти. Только холод. Разбитое стекло монокля больно порезало пальцы.
Вот и сейчас на лице Данте была такая же смутная тень – но не смягченная, как у Евы, а вострая и едкая. И не холод – огонь ореолом окружает его. Иней не искрится на висках.
Черный орсель спорит с красным. Огненные щупальца разрывают горизонт и снизу-вверх взвеваются столбы дыма, так похожие на выгнивший кишечник, вырванный из разлагающегося демона.
Ассоциация – скотобойня.
-Вердж, ты меня слушаешь? – Данте-неДанте на секунду становится похожим на себя прежнего. На того Данте, что душными ночами пробирался в комнату к брату. Мало ему было сухих поцелуев в пустых коридорах, на бегу. Каждый раз Вергилий гадал – кто мог увидеть их из-за угла, ненароком? Но все обходилось, никто не говорил – вы только подумайте, они не просто по-братски дружат, присмотритесь к ним внимательнее! – и ладно.
Тогда пахло сиренью – остро и пронзительно.
А сейчас – гарью и отвратительным, дешевым табаком.
-Не слушаю, - признался Вергилий. Толку ль отрицать очевидное? Все слова ясны наперед, нет нужды воспринимать их.
Данте зло выдыхает рванное кольцо дыма. Линии на руках – окаменевшие кровеносные сосуды – алча пульсируют, сетчатой паутиной обвивают тело. Стальной скелет меча близок к руке.
Зыбкая грань стирается огненными языками. Шаг до ада, шаг до рая. Дракон раскрывает чешуйчатые крылья, развеивая тысячелетний прах.
Данте сжимает рукоятку меча.
И нападает.

А потом Данте смеется – страшным, сорванным хохотом – позорно, только чтобы не забиться в истерике, как какая-нибудь барышня с надушенным платочком. Потому что Вердж, дурак Вердж – не атакует, только защищается. Исчезает в душной ночи, появляется из ниоткуда – но не заносит катану для удара. Разве что толкает в грудь раскрытой ладонью – и от этого еще обиднее.
Сволочь такая.
Это ведь нечестно, совсем нечестно. Будто каждую карту бьют не превышающей, и даже не козырной – а джокером. Высеребрен серп нарисованной улыбки, секутся едкие слова. Карточный император размахивает скипетром-позвоночником и зловеще тянет губы в стороны. Звенят бубенчики на колпаке – так же едко и гадко.
Время растягивается. Все чаще Данте делает сильные, выматывающие выпады - только бы исчезло это вязкое ощущении мышьей слабости и немощности. Вскользь соприкасаются клинки, не касаясь тел. Обида давит на легкие, склизкой дрянью наполняет грудную клетку.
Время совсем, совсем не двигается. Мертвое оно какое-то. Данте теряет ему счет – кажется, что время заело, как джазовую пластинку. Пламя, не убоявшись ветров и черной гнилой крови, продолжает трепетать языками – хотя уже чересчур долго – час или год? – и выжирает обугленные острова домов. Нечему гореть уже, лишь плавится железо.
Потом Вердж просто выбивает меч из рук. Как смешная карнавальная вертушка, закрутился он воздухе. И упал. Упал. Вместе с рассудком.
Данте пытается как-то, хоть как-то убить – кинуться, удушить, загрызть, вырвать глаза. Но спокойно лицо было и, верно, пульс неизменен. Ледяная рукоять не жжет его пальцы.
Никто их не увидят, лишь проклятые тени демонов угадываются в горелых домах. Ничто не мешает захлебываться, давится, задыхаться в зримой, осязаемой ненависти. Как же Данте ненавидит.
-Кого? – спрашивает Вердж, перехватывая руку.
Вспомнилось, как сквозь ржавые кибернетические нагромождения звука прорывалась нервная и иссушенная нить голоса - “Every day I Hate”, -повторял голос, - “Every day I lose my name”. В поиски страшных историй звала она, истлевая безымянными обрывками нот.
…Это мертвое время движется согласно своим нечестивым законам. Его стрелки дрожат, наполняя Хроносов клубок мелодичным ритмом. Это не демоны – это время шипит, выскакивая из темных углов. Удушая спиралью золотистой пружины, вонзая ядовитое трехстрелочное жало в тело.
Шрамы – белые стрелы. Вердж уже наверняка не помнит, когда и где получал каждый. Слишком много битв, что бы упомнить все ранения, пусть и пустяковые, но оставившие след на теле. На выгнутой линии тазобедренной косточки - три родинки, стянутые шрамом, как бинтом. Так просто было соединить их, прочертив пальцем светлые линии – одну, вторую, третью. И губы касались середины треугольника.
Легко коснуться стертого шрамом журавьего клина – и пусть замкнется кривая. Легкая чешуйчатая броня не препятствует прикосновениям – удобно на нее ложится ладонь. Раскрытая, как планки веера. Небесная скотобойня скрылась под вязаной шалью мрака. И дым не мешает дыханию.
Привычны морали и запреты, нет за ними правды – не удержишь ее, как воду иль мыльные пузыри. Хрустальные зрачки расширились, а дыханье сбилось - наверное, Вердж даже успел увидеть, как выскальзывает из разорванного живота вострый стилет. Родинки обезображены уже двумя ранами.
А что? Данте разумные мысли с бредом мешает, значит – сумасшедший, а сумасшедшим все можно. Время раскручивает пружину, избавляя от ненужной близости. Тлеет сигарета и тянется цепочка следов по белому пеплу.
А серебряный дракон сорвался с небес. Хвост тянулся белым кометным следом. Он вцепился лезвиями-когтями в синий плащ и застыл, застыл вышитой завитушкой. Ничто не истина, и все дозволено.

-Ты совсем не умеешь устраивать вечеринки.
-Прости.
И снова тишина, как в дремучем лесу. Горько-кислы слова, они совсем-совсем не знают, что сказать друг другу.
«Я больше так не играю!» - готовы хором воскликнуть они, как дети. Только много что не позволяет – тянется узел из обид, мешает гордость. Серебряный дракон наблюдает вполглаза, готовый расправить крылья. Голубо его дыхание.
«Нападай», шепчет он.
И Вергилий нападает.

@темы: Фики